Главная русская книга. О «Войне и мире» Л. Н. Толстого - Вячеслав Николаевич Курицын

Петя Ростов в последнюю ночь своей жизни слышит во сне волшебную музыку, напев, переходящий из одного инструмента в другой, звуки, которые слаживаются, разбегаются и снова сливаются в сладкий торжественный гимн, потом начинают звучать песня, капать капли, свистеть сабля, подрались и заржали лошади — и все эти звуки вошли в хор, не нарушая его; так в книжке «Война и мир» входят в хор и галлицизмы, и сфера официально-деловой речи, и фельетоны, и «белая гвардия».

Надо, конечно, отдельно упомянуть циклопические философские фрагменты из финала книги. Все помнят, что, когда завершается четвертый том (Наташа и княжна Марья, хотя и не получили еще предложений от Пьера и Николая, мечтают о будущей семейной жизни с ними), накатывает стостраничный эпилог из двух частей. В первой из них в двенадцати из шестнадцати глав рассказывается, как именно сбылись мечты Наташи и Марьи, а четыре занимает голая «историософия».

Вторая часть эпилога целиком, все двенадцать глав — только историософия. Это не просто особый «языковой регистр». Языковой регистр — конструкт, отвлеченное понятие, а эти страницы физически отличаются от всех остальных в большинстве экземпляров книги «Война и мир», остаются непролистанными, непрочитанными, «неразрезанными». Бумага, на которой напечатана историософия, с годами начинает отличаться по цвету от бумаги в других частях книжки, ибо реже видит солнечный свет. Они непроницаемы, как опыты будущих художников-концептуалистов, которые повторяют сотни раз одно слово или одну фразу, напоминая, что текст, помимо всех своих смыслов, является изображением, орнаментом, составленным из букв.

И ведь этим тяжело-звонким наростом философия не ограничивается — еще до эпилога она ввинчивается в повествование в еще одном жанре, лирико-философских, так сказать, отступлений.

Сосредоточенное движение, начавшееся поутру в главной квартире императоров и давшее толчок всему дальнейшему движению, было похоже на первое движение серединного колеса больших башенных часов. Медленно двинулось одно колесо, повернулось другое, третье, и всё быстрее и быстрее пошли вертеться колеса, блоки, шестерни, начали играть куранты, выскакивать фигуры, и мерно стали подвигаться стрелки, показывая результат движения. Как в механизме часов, так и в механизме военного дела так же неудержимо до последнего результата раз данное движение, и так же безучастно неподвижны, за момент до передачи движения, части механизма, до которых еще не дошло дело. Свистят на осях колеса, цепляясь зубьями, шипят от быстроты вертящиеся блоки, а соседнее колесо так же спокойно и неподвижно, как будто оно сотни лет готово простоять этою неподвижностью; но пришел момент — зацепил рычаг, и, покоряясь движению, трещит, поворачиваясь, колесо и сливается в одно действие, результат и цель которого ему непонятны.

В этой цитате ровно 1000 печатных знаков с пробелами: разумеется, случайность, с ятями статистика была другой, но случайность очень удачная: впечатление, что кусок текста словно высечен из другого материала, нежели соседние абзацы романа. Есть некая реальность, населенная такими изворотливыми метафорами из «Войны и мира». Там шар русского войска, откатывавшийся по направлению толчка, данного ему во время всей кампании и в Бородинском сражении, при уничтожении силы толчка не получает новых толчков, принимая то положение, которое было ему естественно, там полководец уподоблен огороднику, который, выгоняя из огорода потоптавшую его гряды скотину, забежал бы к воротам и стал бы по голове бить эту скотину, там спешат муравьи из раскиданной кучки, одни прочь из кучки, таща соринки, яйца и мертвые тела, другие назад в кучку — и они сталкиваются, догоняют друг друга, дерутся, там для стада баранов тот баран, который каждый вечер отгоняется овчаром в особый денник к корму и становится вдвое толще других, кажется гением. Там у одного игрока 16 шашек, а у другого 14, и тот, у кого меньше, не понимает, что размен шашками идет ему во вред, потому что сейчас он слабее на одну восьмую, а когда променяется 13-ю шашками, то будет слабее втрое. Там пчеловод открывает нижнюю колодезню и вглядывается в нижнюю часть улья, где место прежде висевших до уза (нижнего дна) черных, усмиренных трудом плетей сочных пчел, держащих за ноги друг друга и с непрерывным шепотом труда тянущих вощину, — сонные, ссохшиеся пчелы в разные стороны бредут рассеянно по дну и стенкам улья. Там почка дуба распускается одновременно с сезоном холодного ветра. Там идет паровоз. Спрашивается, отчего он движется? Мужик говорит: черт движет его, другой говорит, что не черт, а немец[34], третий, что паровоз идет оттого, что в нем движутся колеса, четвертый утверждает, что причина движения заключается в дыме, относимом ветром… в черновике еще фигурировали рассуждения, что лучше было бы бессомненно, ежели бы корова могла и под верхом ходить, но нет на свете коровы-лошади и нельзя пришить к лошади коровье вымя, а к корове лошадиные ноги… все это будто торчит из романа, словно отрывается от него… такой левитирующий надтекст.

А вот другой левитирующий надтекст. Строчки из разных регионов книги.

— Пити-пити, пити-пити. Пити-пити, пити-пити…

— Кари, мала, тафа, сафи, мутер, каска!

— И пити-пити и ти-ти, и пити-пити — бум.

— Тафа-лафа!

— Традиридира и т. п.!

— Тц, тц…

— Драм да да дам, дам, дам…

— Ожиг, жиг, ожиг, жиг…

— Гага — бои… бои…

— Го, го, го! ха, ха, ха, ха! Ух! Ух!

— Урруру!

— У!.. у!.. у!..

— Во-олузях… во-олузях!

— Ругай, на́ пазанку!

— Развесе… оо… ооо… лая бесе…

— Виварика! Виф серувару! сидябляка…

— Кю… Кью-ю-ю… Летриптала, де бу де ба и детравагала…

Что-то здесь — передразнивание французского. Что-то — звукоподражание. Что-то («пити-пити-пити») — звук высших сфер, предсмертная галлюцинация князя Андрея. «Пазанка» — охотничий термин, непонятный, но интересный. Наташа Ростова несколько раз повторяет сочетание «остров Мадагаскар», завороженная звучанием слова (а в черновике повторяла «Сидней Лабордам, Сидней Лабордам»).

Эта «заумь», глоссолалия объясняется «чистым интересом к языковому материалу» (Шкловский) — все так, не поспоришь. Объясняется недоверием к речи (Мережковский), ибо речью можно обмануть, а человек больше речи, язык тела больше слов.[35] На охоте Наташа пронзительно визжит, и не только на охоте — встречая Николая из армии, она тоже «прыгала как коза всё на одном месте и пронзительно визжала». Она же называет Бориса Друбецкого серым и узким, а Пьера синим, красным и квадратным — пытается найти смыслы за пределами привычного словаря. Она в разлуке с огромным трудом пишет князю Андрею, ибо не может «выразить в письме правдиво хоть одну тысячную долю того, что она привыкла выражать голосом, улыбкой и взглядом». И тут не поспоришь, и к